Неточные совпадения
А если до сих пор
эти законы исследованы мало, так
это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза,
с какого
момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
«Я невеста!» —
с гордым трепетом думает девушка, дождавшись
этого момента, озаряющего всю ее жизнь, и вырастет высоко, и
с высоты смотрит на ту темную тропинку, где вчера шла одиноко и незаметно.
Самгину подумалось, что настал
момент, когда можно бы заговорить
с Бердниковым о Марине, но мешал Попов, — в его настроении было что-то напряженное, подстерегающее, можно было думать, что он намерен затеять какой-то деловой разговор, а Бердников не хочет
этого, потому и говорит так много, почти непрерывно. Вот Попов угрюмо пробормотал что-то о безответственности, — толстый человек погладил ладонями бескостное лицо свое и заговорил более звонко, даже как бы ехидно...
Самгин видел, как под напором зрителей пошатывается стена городовых, он уже хотел выбраться из толпы, идти назад, но в
этот момент его потащило вперед, и он очутился на площади, лицом к лицу
с полицейским офицером, офицер был толстый, скреплен ремнями, как чемодан, а лицом очень похож на редактора газеты «Наш край».
Но уже утром он понял, что
это не так. За окном великолепно сияло солнце, празднично гудели колокола, но — все
это было скучно, потому что «мальчик» существовал.
Это ощущалось совершенно ясно.
С поражающей силой, резко освещенная солнцем, на подоконнике сидела Лидия Варавка, а он, стоя на коленях пред нею, целовал ее ноги. Какое строгое лицо было у нее тогда и как удивительно светились ее глаза!
Моментами она умеет быть неотразимо красивой. Оскорбительно думать, что Диомидов…
Он не забыл о том чувстве,
с которым обнимал ноги Лидии, но помнил
это как сновидение. Не много дней прошло
с того
момента, но он уже не один раз спрашивал себя: что заставило его встать на колени именно пред нею? И
этот вопрос будил в нем сомнения в действительной силе чувства, которым он так возгордился несколько дней тому назад.
Был
момент, когда Клим подумал — как хорошо было бы увидеть Бориса
с таким искаженным, испуганным лицом, таким беспомощным и несчастным не здесь, а дома. И чтобы все видели его, каков он в
эту минуту.
Но как раз в
это время по улице проходил К. Г. Бекман, врач городской полиции, который и констатировал, что Зотова убита выстрелом в затылок и что
с момента смерти прошло уже не меньше двух часов.
Это было последнее, в чем он отдал себе отчет, — ему вдруг показалось, что темное пятно вспухло и образовало в центре чана вихорек.
Это было видимо только краткий
момент, две, три секунды, и
это совпало
с более сильным топотом ног, усилилась разноголосица криков, из тяжко охающих возгласов вырвался истерически ликующий, но и как бы испуганный вопль...
И, наконец, бывали
моменты, когда Самгин
с неприятной ясностью сознавал, что хотя лицо «текущего
момента» густо покрыто и покрывается пылью успокоительных слов, но лицо
это вставало пред ним красным и свирепым, точно лицо дворника Марины.
Всякий раз, при сильном ударе того или другого петуха, раздавались отрывистые восклицания зрителей; но когда побежденный побежал, толпа завыла дико, неистово, продолжительно, так что стало страшно. Все привстали
с мест, все кричали. Какие лица, какие страсти на них! и все
это по поводу петушьей драки! «Нет,
этого у нас не увидите», — сказал барон. Действительно,
этот момент был самый замечательный для постороннего зрителя.
Он выставит его только, может быть, завтра или даже через несколько дней, приискав
момент, в который сам же крикнет нам: «Видите, я сам отрицал Смердякова больше, чем вы, вы сами
это помните, но теперь и я убедился:
это он убил, и как же не он!» А пока он впадает
с нами в мрачное и раздражительное отрицание, нетерпение и гнев подсказывают ему, однако, самое неумелое и неправдоподобное объяснение о том, как он глядел отцу в окно и как он почтительно отошел от окна.
Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом, человеческого эвклидовского ума, что, наконец, в мировом финале, в
момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать все, что случилось
с людьми, — пусть, пусть
это все будет и явится, но я-то
этого не принимаю и не хочу принять!
Мало того: правосудие и земная казнь даже облегчают казнь природы, даже необходимы душе преступника в
эти моменты как спасение ее от отчаяния, ибо я и представить себе не могу того ужаса и тех нравственных страданий Карамазова, когда он узнал, что она его любит, что для него отвергает своего „прежнего“ и „бесспорного“, что его, его, „Митю“, зовет
с собою в обновленную жизнь, обещает ему счастье, и
это когда же?
Начал он
с самого того
момента, когда подсудимый отправился к «молодой особе», чтоб «избить ее», выражаясь его собственными словами, пояснил Ипполит Кириллович, «но вместо того, чтоб избить, остался у ног ее — вот начало
этой любви.
Одна Вера ничего
этого не знала, не подозревала и продолжала видеть в Тушине прежнего друга, оценив его еще больше
с тех пор, как он явился во весь рост над обрывом и мужественно перенес свое горе,
с прежним уважением и симпатией протянул ей руку, показавшись в один и тот же
момент и добрым, и справедливым, и великодушным — по своей природе, чего брат Райский, более его развитой и образованный, достигал таким мучительным путем.
«Тушины — наша истинная „партия действия“, наше прочное „будущее“, которое выступит в данный
момент, особенно когда все
это, — оглядываясь кругом на поля, на дальние деревни, решал Райский, — когда все
это будет свободно, когда все миражи, лень и баловство исчезнут, уступив место настоящему «делу», множеству «дела» у всех, — когда
с миражами исчезнут и добровольные «мученики», тогда явятся, на смену им, «работники», «Тушины» на всей лестнице общества…»
«Уменье жить» ставят в великую заслугу друг другу, то есть уменье «казаться»,
с правом в действительности «не быть» тем, чем надо быть. А уменьем жить называют уменье — ладить со всеми, чтоб было хорошо и другим, и самому себе, уметь таить дурное и выставлять, что годится, — то есть приводить в данный
момент нужные для
этого свойства в движение, как трогать клавиши, большей частию не обладая самой музыкой.
Это был решительный
момент. Я успел выхватить из кармана кастет и прямым ударом ткнул в зубы нападавшего. Он
с воем грохнулся на пол.
Вдруг в
этот момент отворяются ворота особняка и показывается пара одров
с бочкой…
Образование
этих осыпей можно проследить
с момента появления трещины в скалах до рассыпания их на мелкие обломки.
Я стал карабкаться через бурелом и пошел куда-то под откос. Вдруг
с правой стороны послышался треск ломаемых сучьев и чье-то порывистое дыхание. Я хотел было стрелять, но винтовка, как на грех, дульной частью зацепилась за лианы. Я вскрикнул не своим голосом и в
этот момент почувствовал, что животное лизнуло меня по лицу…
Это был Леший.
Но только вместе
с головою, своей головы он не пожалел бы для нее, точно так же не поленился бы и протянуть руку; то есть в важных случаях, в критические
моменты его рука так же готова и так же надежна, как рука Кирсанова, — и он слишком хорошо доказывал
это своею женитьбою, когда пожертвовал для нее всеми любимыми тогдашними мыслями о своей ученой карьере и не побоялся рискнуть на голод.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные
моменты земной жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию
этой мысли мы имеем в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь
с необходимыми и небольшими изменениями.
Материя рассматривается здесь,
с одной стороны, как безусловное ничто, почти трансцендентное для мышления, причем всякая попытка положительного ее определения обречена на противоречивость; но вместе
с тем ничто
это вызвано к бытию-небытию, к быванию, и потому его можно осязать как субстрат отдельных бытийных
моментов, более того, как основу множественности, общий фон бытия [ «материя всякого рождения, как бы кормилица — πάσης εΐναι γενέσεως ύποδοχήν αυτήν οίον τιθήνην»].
Потому-то и является поворотным
моментом в истории мира та таинственная и священная минута, когда Дева рекла: «се раба Господня», ибо в Ней,
с Ней и через Нее рекла
это вся природа, все человечество.
Все
эти четыре вида природы суть лишь разные аспекты,
моменты или положения единой природы: все есть одно, и все есть Бог; поэтому метафизика Эриугены принципиально сближается
с учением Плотина об отношении Единого и мира.
Исчерпывающей нормой отношений между полами не может быть одна влюбленность жениха и невесты, соединенная
с отрицанием брака (хотя в антитетике любви бесспорно присутствует и
этот мотив: влюбленные в известный
момент любви не хотят брака).
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного
момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить
эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне
с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить
момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от
этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы
с миром, «списания», но не «спасенности».].
К сожалению, вполне ясного и недвусмысленного ответа метафизика Беме здесь не дает, хотя преобладающее от нее впечатление сводится к тому, что Ничто имеет здесь смысл не трансцендентного НЕ-что, но того божественного мэона или же диалектического ничто, в котором
с имманентной закономерностью мистической диалектики выявляется божественное все, вследствие чего
это ничто соответствует лишь определенному положению или диалектическому
моменту в Божестве.
«Я прошу вас, — резюмирует Шеллинг, — считать установленным следующее: 1) Существо того, что Н. 3. называет Сыном, есть вечно в Боге и как поглощенное в actus purissimus божественной жизни, само
с Богом, θεός. 2)
С того
момента (von da), как Отец усматривает в образах своего бытия возможность другого бытия, или того
момента, как ему
эти образы являются как потенции, т. е., стало быть, от вечности,
с того
момента как он есть Отец, вторая потенция представляется ему как будущий Сын, он, стало быть, уже имеет в ней будущего Сына, которого он в ней наперед познает, в котором он собственно принимает план (Vorsatz) мира.
«Тайна
этого состоит в том, что верующие люди должны направлять свою душу и мысли к небесной подруге в
момент соединения
с дольней, потому что
эта есть образ той».
Я не любил светское аристократическое общество, и
с известного
момента это превратилось в глубокое отталкивание и жажду полного разрыва.
Удэгейцы
с удивительной стойкостью переносят холод. К
этому они привыкают
с детства,
с того
момента, как первый раз вдохнут в себя воздух.
Привалов переживал медовый месяц своего незаконного счастья. Собственно говоря, он плыл по течению, которое
с первого
момента закружило его и понесло вперед властной пенившейся волной. Когда он ночью вышел из половодовского дома в достопамятный день бала, унося на лице следы безумных поцелуев Антониды Ивановны, совесть проснулась в нем и внутренний голос сказал: «Ведь ты не любишь
эту женщину, которая сейчас осыпала тебя своими ласками…»
— Позвольте; помните ли вы, как Веревкин начинал процесс против опеки?.. Он тогда меня совсем одолел… Ведь умная бестия и какое нахальство! Готов вас за горло схватить. Вот Половодов и воспользовался именно
этим моментом и совсем сбил меня
с толку. Просто запугал, как мальчишку… Ах, я дурак, дурак! Видите ли, приезжал сюда один немец, Шпигель… Может быть, вы его видели? Он еще родственником как-то приходится Веревкину… Как его, позвольте, позвольте, звали?.. Карл… Фридрих…
Самой замечательной способностью Шелехова было то, что, стоило ему только раз вырваться
с прииска и попасть куда-нибудь в город, — он разом спускал все, что копил в течение нескольких лет.
С ним не было в
этих случаях никакого сладу, и Бахарев терпеливо ждал того
момента, когда у загулявшего Данилы Семеныча вылетит из кармана последний грош.
В
этот момент он почувствовал, что его кто-то тянет легонько за рукав; он быстро обернулся и встретился глазами
с Катериной Ивановной.
Но кроме того, стала известна и еще одна странная черта его характера; и так как
эта черта хорошая, то мы и поспешим ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения Евгений Павлович, кроме Коли, посылает и еще одно письмо одному лицу в Петербург,
с самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в настоящий
момент.
Но
эти моменты,
эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды),
с которой начинался самый припадок.
Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот самый
момент, как я засыпал, искренно полный внутренних и, так сказать, внешних слез (потому что, наконец, я рыдал, я
это помню!), пришла мне одна адская мысль: «А что, не занять ли у него в конце концов, после исповеди-то, денег?» Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь «фенезерф под слезами»,
с тем, чтоб
этими же слезами дорогу смягчить и чтобы вы, разластившись, мне сто пятьдесят рубликов отсчитали.
—
Это ровно за минуту до смерти, —
с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый
момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот.
Тут-то и начинается тот
момент,
с которого принял в
этой истории такое деятельное и чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.
Устенька в отчаянии уходила в комнату мисс Дудль, чтоб отвести душу. Она только теперь в полную меру оценила
эту простую, но твердую женщину, которая в каждый данный
момент знала, как она должна поступить. Мисс Дудль совсем сжилась
с семьей Стабровских и рассчитывала, что, в случае смерти старика, перейдет к Диде, у которой могли быть свои дети. Но получилось другое: деревянную англичанку без всякой причины возненавидел пан Казимир, а Дидя, по своей привычке, и не думала ее защищать.
В первый
момент доктор не придал письму никакого значения, как безыменной клевете, но потом оно его начало беспокоить
с новой точки зрения: лично сам он мог наплевать на все
эти сплетни, но ведь о них, вероятно, говорит целый город.
В первый
момент доктор хотел показать письмо жене и потребовать от нее объяснений. Он делал несколько попыток в
этом направлении и даже приходил
с письмом в руке в комнату жены. Но достаточно было Прасковье Ивановне взглянуть на него, как докторская храбрость разлеталась дымом. Письмо начинало казаться ему возмутительною нелепостью, которой он не имел права беспокоить жену. Впрочем, Прасковья Ивановна сама вывела его из недоумения. Вернувшись как-то из клуба, она вызывающе проговорила...
Старик опять закричал и затопал ногами, но в
этот критический
момент явилась на выручку Анфуса Гавриловна. Она вошла
с опущенными глазами и старалась не смотреть на зятя.
Луковников хотел что-то ответить, но в
этот момент вошла Устенька сказать, что чай готов. Она очень удивилась, когда увидала Галактиона, и раскланялась
с ним издали.
Я не хочу сказать
этим, что сердце мое сделалось очагом любви к человечеству, но несомненно, что
с этих пор обращение мое
с домашней прислугой глубоко изменилось и что подлая крепостная номенклатура, которая дотоле оскверняла мой язык, исчезла навсегда. Я даже могу
с уверенностью утверждать, что
момент этот имел несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания.